Мужики. Глава 4.
Бабка поставила Сашу около своего огорода и приказала ей стеречь, чтобы не зашли гуси. Был жаркий августовский день. Гуси трактирщика могли пробраться к огороду задами, но они теперь были заняты делом, подбирали овес около трактира, мирно разговаривая, и только гусак поднимал высоко голову, как бы желая посмотреть, не идет ли старуха с палкой; другие гуси могли прийти снизу, но эти теперь паслись далеко за рекой, протянувшись по лугу длинной белой гирляндой. Саша постояла немного, соскучилась и, видя, что гуси не идут, отошла к обрыву.
Там она увидала старшую дочь Марьи, Мотьку, которая стояла неподвижно на громадном камне и глядела на церковь. Марья рожала тринадцать раз, но осталось у нее только шестеро и все — девочки, ни одного мальчика, и старшей было восемь лет. Мотька, босая, в длинной рубахе, стояла на припеке, солнце жгло ей прямо в темя, но она не замечала этого и точно окаменела. Саша стала с нею рядом и сказала, глядя на церковь:
— В церкви бог живет. У людей горят лампы да свечи, а у бога лампадки красненькие, зелененькие, синенькие, как глазочки. Ночью бог ходит по церкви, и с ним пресвятая богородица и Николай-угодничек — туп, туп, туп. А сторожу страшно, страшно! И-и, касатка, — добавила она, подражая своей матери. — А когда будет светопредставление, то все церкви унесутся на небо.
— С ко-ло-ко-ла-ми? — спросила Мотька басом, растягивая каждый слог.
— С колоколами. А когда светопредставление, добрые пойдут в рай, а сердитые будут гореть в огне вечно и неугасимо, касатка. Моей маме и тоже Марье бог скажет: вы никого не обижали и за это идите направо, в рай; а Кирьяку и бабке скажет: а вы идите налево, в огонь. И кто скоромное ел, того тоже в огонь.
Она посмотрела вверх на небо, широко раскрыв глаза, и сказала:
— Гляди на небо, не мигай, — ангелов видать.
Мотька тоже стала смотреть на небо, и минута прошла в молчании.
— Не видать, — проговорила Мотька басом.
— А я вижу. Маленькие ангелочки летают по небу и крылышками — мельк, мельк, будто комарики.
Мотька подумала немного, глядя в землю, и спросила:
От камня до самого низа шел ровный, отлогий скат, покрытый мягкою зеленою травой, которую хотелось рукой потрогать или полежать на ней. Саша легла и скатилась вниз. Мотька с серьезным, строгим лицом, отдуваясь, тоже легла и скатилась, и при этом у нее рубаха задралась до плеч.
— Как мне стало смешно! — сказала Саша в восторге.
Они обе пошли наверх, чтобы скатиться еще раз, но в это время послышался знакомый визгливый голос. О, как это ужасно! Бабка, беззубая, костлявая, горбатая, с короткими седыми волосами, которые развевались по ветру, длинною палкой гнала от огорода гусей и кричала:
— Всю капусту потолкли, окаянные, чтоб вам переколеть, трижды анафемы, язвы, нет на вас погибели!
Она увидела девочек, бросила палку, подняла хворостину и, схвативши Сашу за шею пальцами, сухими и твердыми, как рогульки, стала ее сечь. Саша плакала от боли и страха, а в это время гусак, переваливаясь с ноги на ногу и вытянув шею, подошел к старухе и прошипел что-то, и когда он вернулся к своему стаду, то все гусыни одобрительно приветствовали его: го-го-го! Потом бабка принялась сечь Мотьку, и при этом у Мотьки опять задралась рубаха. Испытывая отчаяние, громко плача, Саша пошла к избе, чтобы пожаловаться; за нею шла Мотька, которая тоже плакала, но басом, не вытирая слез, и лицо ее было уже так мокро, как будто она обмакнула его в воду.
— Батюшки мои! — изумилась Ольга, когда обе они вошли в избу. — Царица небесная!
Саша начала рассказывать, и в это время с пронзительным криком и с бранью вошла бабка, рассердилась Фекла, и в избе стало шумно.
— Ничего, ничего! — утешала Ольга, бледная, расстроенная, гладя Сашу по голове. — Она — бабушка, на нее грех сердиться. Ничего, детка.
Николай, который был уже измучен этим постоянным криком, голодом, угаром, смрадом, который уже ненавидел и презирал бедность, которому было стыдно перед женой и дочерью за своих отца и мать, свесил с печи ноги и проговорил раздраженно, плачущим голосом, обращаясь к матери:
— Вы не можете ее бить! Вы не имеете никакого полного права ее бить!
— Ну, околеваешь там на печке, ледащий! — крикнула на него Фекла со злобой. — Принесла вас сюда нелегкая, дармоедов.
И Саша, и Мотька, и все девочки, сколько их было, забились на печи в угол, за спиной Николая, и оттуда слушали все это молча, со страхом, и слышно было, как стучали их маленькие сердца. Когда в семье есть больной, который болеет уже давно и безнадежно, то бывают такие тяжкие минуты, когда все близкие робко, тайно, в глубине души желают его смерти; и только одни дети боятся смерти родного человека и при мысли о ней всегда испытывают ужас. И теперь девочки, притаив дыхание, с печальным выражением на лицах, смотрели на Николая и думали о том, что он скоро умрет, и им хотелось плакать и сказать ему что-нибудь ласковое, жалостное.
Он прижимался к Ольге, точно ища у нее защиты, и говорил ей тихо, дрожащим голосом:
— Оля, милая, не могу я больше тут. Силы моей нет. Ради бога, ради Христа небесного, напиши ты своей сестрице Клавдии Абрамовне, пусть продает и закладывает все, что есть у ней, пусть высылает денег, мы уедем отсюда. О, господи, — продолжал он с тоской, — хоть бы одним глазом на Москву взглянуть! Хоть бы она приснилась мне, матушка!
А когда наступил вечер и в избе потемнело, то стало так тоскливо, что трудно было выговорить слово. Сердитая бабка намочила ржаных корок в чашке и сосала их долго, целый час. Марья, подоив корову, принесла ведро с молоком и поставила на скамью; потом бабка переливала из ведра в кувшины, тоже долго, не спеша, видимо довольная, что теперь, в Успеньев пост, никто не станет есть молока и оно все останется цело. И только немножко, чуть-чуть, она отлила в блюдечко для ребенка Феклы. Когда она и Марья понесли кувшины на погребицу, Мотька вдруг встрепенулась, сползла с печи и, подойдя к скамье, где стояла деревянная чашка с корками, плеснула в нее молока из блюдечка.
Бабка, вернувшись в избу, принялась опять за свои корки, а Саша и Мотька, сидя на печи, смотрели на нее, и им было приятно, что она оскоромилась и теперь уж наверное пойдет в ад. Они утешились и легли спать, и Саша, засыпая, воображала страшный суд: горела большая печь, вроде гончарной, и нечистый дух с рогами, как у коровы, весь черный, гнал бабку в огонь длинною палкой, как давеча она сама гнала гусей.
Источник статьи: http://chehov-lit.ru/chehov/text/muzhiki/muzhiki-4.htm
Обособленные и необособленные определения (окончание)
1. Большой и багровый месяц только что встал в черноватом и тусклом тумане. 2. Перед главной избой тянулся подпертый тоненькими столбиками навес . 3. В выброшенном из комнаты мусоре попалось несколько медных, сильно позеленевших монет . 4. Я где-то читал, как по одной, вырезанной на камне надписи учёные открыли жизнь целой страны. 5. Сонная и однообразная жизнь в городе пошла своей колеёй.
1. Запах , сильный до одури, был кругом. 2. Трава , прибитая снегом, лежала полосами. 3. Молодой месяц , омытый дождями, светлой прорезью покоился на западной окраине неба. 4. В ней что-то горит, чудотворное. 5. Но во взоре , упорном и странном, угадать ничего не могу. 6. Дверь юрты , тяжёлая, обитая конской шкурой, приподнялась в наклонной стене.
1. Почему я вижу звёзды , так ярко светящиеся на чёрно-синем болгарском небе? 2. После этого он понёс совершеннейшую чушь , доставившую мне глубокое удовольствие. 3. Пахло тёплым ржаным хлебом , выпекаемым в подвале вокзального буфета. 4. Тут было много офицеров , отличавшихся потом в королевских войсках. 5. Первое «лесное» слово , совершенно меня заворожившее, было «глухомань». 6. Кроме двери , ведшей в переднюю, была ещё одна дверь.
1. В большой зале , с двумя зеркалами в простенках, картинами-премиями «Нивы» в золотом багете, с парой карточных столов и дюжиной венских стульев, было пустынно и скучно. Гостиную украшали три лампы, одна другой больше. В тёмной, без окон спальне , кроме широкой кровати, стояли сундуки. 2. Молодой малый , в длинном кафтане из синего толстого сукна, встретил нас на крыльце. 3. Человек высокого роста, с усами, вышел из чащи. 4. Среднего роста, с лысой головой в венчике седых кудрявых волос, с бритыми щеками и торчащими усами , похожими на зубные щётки, прямой и ловкий, в кожаной куртке, он каждым своим движением позволял узнать в нём старого унтер-офицера. 5. Бабка , костлявая, горбатая, с короткими седыми волосами, стояла на припёке. 6. В бричке сидело двое обывателей: купец Иван Иваныч Кузьмичов , бритый, в очках и в соломенной шляпе, больше похожий на чиновника, чем на купца, и другой — отец Христофор Сирийский , настоятель Николаевской церкви, маленький длинноволосый старичок в сером парусиновом кафтане, в широкополом цилиндре и в шитом цветном поясе.
1. Напрасно в бешенстве порой я рвал отчаянной рукой терновник, спутанный плющом. 2. Трудами ночи изнурённый, я лёг в тени. 3. Терек воет, дик и злобен. 4. Иностранец окинул взглядом высокие дома, квадратом окаймлявшие пруд. 5. Вон в снеговом половодье плывёт облако, большое, тёплое, каких не бывает зимой. 6. В читальню вошёл широкий, приземистый мужчина, одетый в кучерский костюм и шляпу с павлиньими перьями, в маске. 7. Что-то необыкновенно широкое, размашистое и богатырское тянулось по степи вместо дороги. 8. Гонимая стыдом, ты жребий свой вручила тому, которого не знала, не любила. 9. Гарт ходил в черном просторном костюме, строгом и скучном. 10. Что-то острое и быстрое пронизывает всё моё тело от колен к груди и голове. 11. В жёсткой траве, похожей на шерсть козы, цвели меж низких полыней лиловые низкие цветки. 12. Подъехав ко второй в проулочке сакле, врытой в полугорке, он остановился. 13. Высокий, прямой, он шёл по улице, тяжело опуская кленовую палку. 14. Смотреть на неё, спокойную и сильную, приятно. 15. У неё было красноватое, невероятно хитрое, скорее даже лукавое лицо. 16. Я, ошеломлённый, ничего толком не понимая, почти бегом спустился с горы. 17. Кубря, прозрачная, глубоководная, со своими видимыми с берега чудесными подводными лесами, со своими широкими заводями, прекрасна.